<< Главная страница

Уильям Тенн. Хранитель




Пер. - М. Ланина
Отсканировано из: Уильям Тенн. Обитатели стен. - С.-Пб., Северо-Запад, 1997. ISBN 5-7906-0023-9
OCR&spellcheck: А. Быстрицкий



9 мая 2190 года.
Ну что ж, я добился своего! Меня едва не обнаружили, но, к счастью, я довольно подозрителен по складу характера. Мое завоевание, мою победу чуть не похитили у меня, но я им оказался не по зубам. И теперь я счастлив запечатлеть в своем завещании и житии, что вступаю в последний год жизни.
Нет, чтобы быть более точным: этот последний год моей жизни, который мне предстоит провести в открытой гробнице, начался сегодня ровно в полдень. Именно тогда, спустившись во второй подвальный этаж Музея Современной Астронавтики, я трижды с перерывами включил шкалу приемника и трижды получил неопровержимо отрицательные результаты.
А это означало, что я, Файятиль, остался единственным живым человеком на Земле. Сколько сил мне потребовалось на то, чтобы достичь этого!
Но теперь - я не сомневаюсь - все позади. На всякий случай в течение еще следующей недели я буду раз в день спускаться и проверять показания антропометра, но, думаю, шансов на положительный ответ уже не осталось. Я пережил последнюю и окончательную схватку с властью и победил. Меня оставили в покое в моей усыпальнице, и теперь мне остается лишь наслаждаться.
А это не составит трудности. В конце кондов, я готовился к этому в течение многих лет!
И все же, стаскивая с себя синюю бериллитовую униформу и поднимаясь наверх к солнечному свету, я не мог не вспомнить других: Грузмена, Прежо и даже Мо-Дики. Они могли бы быть сейчас со мной, будь в них чуть меньше академического пыла и чуть больше разумного прагматизма.
В каком-то смысле жаль. Но, с другой стороны, их отсутствие делает мою вахту еще более торжественной и славной. Опустившись на мраморную скамью между героическими фигурами Розинского - Звездоплавателя и Звездоплавательницы, я передернул плечами и отогнал от себя воспоминания о Грузмене, Прежо и Мо-Дики
Они проиграли. Я победил.
Откинувшись назад, я позволил себе расслабиться впервые за последний месяц. Я взглянул на огромные бронзовые фигуры, высившиеся над моей головой, позы которых говорили о неудержимом стремлении к звездам, и почувствовал, что не могу удержаться от смеха. Мне впервые пришло в голову, насколько не соответствовало моим целям место моего укрытия - только представить себе, Музей Современной Астронавтики! Предельное нервное напряжение и постоянный страх, которые я испытывал на протяжении последних пяти дней, вырвались наружу - я разразился истерическим хохотом, отдававшимся гулким эхом, и справиться с ним я не мог. Мой гомерический смех привлек оленей из музейного парка: они, замерев перед мраморной скамьей, устремили свои влажные глаза на Файятиля, последнего человека на Земле, который давился, кашлял и хрипел, заходясь в восторженном хохоте.
Не знаю, сколько бы еще продолжался этот приступ, но солнце заслонило облачко - обычное летнее облачко, ничего особенного. Но это отрезвило меня. Смех мой оборвался, словно лишившись своего источника, и я уставился вверх.
Облако проплыло дальше, и солнечный свет снова хлынул на Землю, но я невольно вздрогнул.
Две беременные самочки подошли поближе, наблюдая за тем, как я потираю шею: я так смеялся, что в ней что-то хрустнуло.
- Ну что, мои милые, - заметил я, обращаясь к ним с моей любимой философской сентенцией, - похоже, что и впрямь на пике жизни мы погружаемся в глубины смерти.
Они невозмутимо продолжали пережевывать жвачку.
11 мая 2190 года.
Последние два дня я приводил в порядок свои припасы и строил планы на ближайшее будущее. Одно дело всю жизнь неторопливо готовиться к обязанностям Хранителя. Совсем другое - вдруг обнаружить, что ты превратился в него, став последним представителем не только своей секты, но и всей расы. Я чувствовал, как меня снедает нечеловеческая гордость, которая временами сменялась леденящим чувством осознания всей меры ответственности, возложенной на меня.
С провизией проблем у меня не будет. На военном складе только этого института хранилось такое количество консервированной пищи, что им можно было обеспечить человека не только на двенадцать месяцев, но и на десять лет. И куда бы я ни отправился: будь то Музей Буддийских Древностей на Тибете или Панорама Политической Истории в Севастополе, меня везде ожидали такие же запасы.
Конечно, консервированная пища есть консервированная пища - но ничего не поделаешь. Теперь, когда на Земле не осталось ни одного Утвердителя с их высокомерным аскетизмом, я могу перестать быть ханжой и, наконец, позволить себе гастрономические изыски и деликатесы. К несчастью, я достиг зрелых лет под властью Утвердителей, и усвоенные мною за шестьдесят лет предрассудки стали уже сутью моей личности. Так что сомневаюсь, что я начну готовить свежую пищу по древним рецептам. К тому же такие блюда предполагают истребление живых существ, наслаждающихся бытием. В сложившихся обстоятельствах это представляется не слишком разумным...
Мне нет никакой нужды пользоваться и стиральными автоматами. Зачем стирать одежду, спрашиваю я себя, когда, едва запачкав, я могу бросить ее на землю и надеть новенькое, с иголочки платье?
Но привычка диктует свое. Идеология Хранителей запрещает мне поступать так, как на моем месте поступил бы Утвердитель: скинуть тунику на землю и оставить ее валяться, как оставляют за собой помет животные. С другой стороны, многие из постулатов Утвердителей просочились в мое подсознание и пустили там корни, несмотря на то, что в течение нескольких десятилетий я сознательно и последовательно боролся с ними. Мысль об уничтожении функционально полезной вещи, каковой является грязная Туника, Мужская, Неутепленная, Артикул 2352558.3, невольно пугает меня.
Снова и снова я вынужден повторять себе, что классификационные номера Утвердителей не имеют ко мне никакого отношения. Пустой звук. Они так же бессмысленны, как грузовые разметки носильщиков, оставшихся на берегу после отплытия Ноева ковчега.
И, тем не менее, забравшись в одноместный флаер, чтобы предпринять умиротворяющую экскурсию по музеям я почувствовал, как мой разум автоматически отметил: Номер 58184.72. Отправив в рот полную вилку пряного Протеинового Компонента, я отметил про себя, что поглощаю Артикулы 15762.94 и 15763.01. Я даже вспомнил, что они относятся к той категории, которая должна была быть погружена в последнюю очередь, лишь после того, как представитель Министерства Выживания передаст командование представителю Министерства Пути.
Ни единого Утвердителя не осталось на Земле. Вместе со всем своим огромным правительственным аппаратом, включая Министерство Древностей и Бесполезных Реликвий, которое регистрировало всех исповедовавших Хранительство, они теперь рассеяны по сотне планет во вселенной. Но все это не производило никакого впечатления на мой до идиотизма памятливый мозг, продолжавший цитировать тексты, заученные много лет назад для экзамена на выживание.
Какие они въедливые, эти Утвердители, и как до ужаса эффективны их методы! В детстве я поведал своему некстати разговорчивому другу Ру-Сату, что в свободное время занимаюсь живописью. Мгновенно мои родители соединились с моим рекреационным советником и отправили меня в детскую группу Дополнительных Работ Ради Дополнительного Выживания, где мне было поручено рисовать номера и символы на упаковочных ящиках. "Не удовольствие, а настойчивость, настойчивость и еще раз настойчивость спасет человеческую расу" - с тех пор мне не позволяли сесть за стол, пока я не произносил этот отрывок из катехизиса.
Позднее, конечно же, я заявил о себе как об убежденном Хранителе. "Пожалуйста, больше не приходи, - процедил отец, когда я сообщил ему об этом. - Не мешай нам. Я говорю от лица всей семьи, Файятиль, включая твоих дядьев с материнской стороны. Ты решил стать мертвецом - это твое дело. Но теперь забудь, что у тебя были родители и прочие родственники, и дай нам позабыть, что у нас был сын".
Это означало, что теперь я мог не обременять себя трудом на благо Выживания и в два раза активнее участвовать в работе бригад, микрофильмировавших музеи и города. Тем не менее, время от времени приходилось сдавать экзамены на выживание, хотя все были согласны с тем, что они не обязательны для Хранителей, но все же мы продолжали это делать, расценивая их как жест доброй воли по отношению к обществу, позволившему нам сделать свободный выбор. Для этого требовалось отложить том под заглавием "Религиозный замысел и декоративное украшение храмов Верхнего Нила" и начать штудировать замусоленный справочник "Классификационное руководство и план складирования грузов". Я давно распростился с надеждой стать художником, но эти бесконечные столбики цифр отнимали у меня время, которое я хотел посвятить созерцанию произведений искусства, созданных в менее безумные и фанатичные века.
И они до сих пор отнимают его у меня! Привычка оказалась настолько сильной, что даже теперь, когда я не должен отвечать на вопросы по дегидратации, я вдруг обнаруживаю, что непроизвольно произвожу в уме необходимые вычисления, чтобы определить, где расположено обезвоженное вещество. Страшно неприятно признаваться, что погряз в образовательной системе, от которой бежал всю жизнь!
Конечно, мои нынешние занятия, с практической точки зрения, мало чем могут мне помочь. Поэтому надо собрать все необходимые сведения в этом музее, чтобы предотвратить возможную катастрофу флаера, например, над джунглями. Я не техник и не парашютист. Так что придется научиться выбирать механизмы в хорошем рабочем состоянии и овладеть всеми необходимыми навыками, чтобы не повредить сложную аппаратуру.
Эти технические проблемы раздражают меня. Весь земной шар усеян произведениями искусства, насчитывающими более семидесяти тысячелетий, а я тут сижу, вспоминая скучнейшие подробности о мощностях роботов, изучая антигравитационные схемы флаеров, и веду себя как заправский Утвердитель, ожидающий похвалы от Министерства Пути.
Но именно благодаря этой способности я теперь нахожусь здесь, а не на разведывательном корабле Утвердителей вместе с безутешными Мо-Дики, Грузменом и Пежо. Пока они, опьяненные свободой, сновали как сумасшедшие по всей планете, я затаился в Музее Современной Астронавтики и учился управлять антропометром и активировать бериллит. Я мучился оттого, что вынужден попусту тратить время, но я помнил, насколько серьезно Утвердители относятся к идее святости Человеческой жизни. Они уже обманули нас однажды, когда вернулись обратно убедиться, что на Земле не осталось ни одного Хранителя, который мог бы насладиться плодами своей деятельности. Я поступил тогда правильно и знаю, что и сейчас не ошибаюсь, но как я устал от этого прагматизма!
Возвращаясь к антропометру, должен признаться, что два часа назад я пережил неслыханное потрясение: счетчик заработал и снова замер. Я поспешил вниз к аппарату, скидывая по дороге бериллитовую униформу и уповая только на то, что не взорвусь, когда вторично буду натягивать ее на себя.
Когда я добрался до аппарата, сигнал тревоги уже затих. Я чуть ли не десять раз подряд включал режим всесторонней настройки, но не получил никакого результата. Следовательно, согласно руководству, во всей солнечной системе не должно было находиться ни единого человеческого существа. Я настроил прибор на собственную электроэнцефалограмму, чтобы он перестал реагировать на меня. И все же сигнал тревоги сработал снова, неопровержимо указывая на присутствие еще какого-то человека. Очень странно.
Я решил, что на аппарат подействовало какое-то атмосферное явление, или сигнал был вызван неполадками в устройстве. Не исключаю, что я мог и сам повредить прибор, когда несколько дней назад ликовал оттого, что остался единственным человеком на Земле.
Когда я услышал, как разведывательный корабль Утвердителей передает радиосообщение о поимке моих коллег на станции, ожидавшей их у Плутона, то понял, что, кроме меня, на Земле никого нет.
Кроме того, если бы сигнал тревоги был вызван возвращением Утвердителей, то их антропометр наверняка обнаружил бы меня, так как я в этот момент разгуливал без бериллитовой униформы, поглощающей его излучения. Музей бы уже окружили, и я был бы пойман.
Нет, я уверен, что мне больше нечего опасаться Утвердителей. Я убежден, что они ограничатся своим последним возвращением два дня тому назад. Их идеология не позволит им еще раз вернуться, так как возвращение будет чревато риском для их жизни. В конце концов, осталось всего не более трехсот шестидесяти трех дней до взрыва солнца.
15 мая 2190 года.
Мне не по себе. Более того - мне страшно. И что хуже всего - я не знаю, чего боюсь. Единственное, что мне остается, это ждать.
Вчера я вылетел из Музея Современной Астронавтики для предварительной экскурсии по земному шару. Я планировал недели три попутешествовать, прежде чем решу, где провести оставшийся мне год.
Прежде всего, я ошибся в выборе своей первой остановки. Италия. Не возникни у меня проблем, я бы остался там на все время. Средиземноморье притягательно для того, чей талант загублен: неудачник может остаться там навсегда, наслаждаясь шедеврами других, более удачливых мастеров прошлого.
Сначала я отправился в Феррару, так как болотистая низменность, лежащая неподалеку от города, являлась основным космодромом Утвердителей. По дороге я ненадолго завис над одним из самых любимых своих зданий - Палаццо ди Дьяманти - и, как всегда, его тяжелые камни, вырезанные в форме огромных бриллиантов, вызвали во мне лишь чувство собственной беспомощности. Этот город целиком представляется мне бриллиантом, хоть и потускневшим, но все еще хранящим память о своем блеске. Один городок, крохотный и гордый - с какой радостью я бы обменял его на два миллиона тупых и упрямых Утвердителей. Более шестидесяти лет они находились у власти, но разве им удалось породить хоть кого-либо равного Тассо или Ариосто? Но потом я вспомнил, что, по крайней мере, один уроженец Феррары чувствовал бы себя уютно среди покинувшей Землю цивилизации - до меня дошло, что Савонарола был уроженцем Феррары...
Долина за пределами города напомнила мне также о суровых доминиканцах. Космодром, расстилавшийся на несколько миль, усеивали выброшенные в последний момент вещи, из которых можно было сложить поистине грандиозные костры в память о тщете человеческого существования.
Но какое патетическое зрелище представляли они из себя! Логарифмическая линейка, выкинутая по приказу командира корабля, так как последняя инспекция выявила, что она не учтена "Классификационным руководством" для кораблей такого размера. Кипы квитанций, выброшенных из люка после проверки на соответствие каждого предмета - с одной стороны помеченных Министерством Выживания, с другой - Министерством Пути. На влажной земле валялись испачканная одежда, старая утварь, пустые контейнеры из-под топлива и пищи - все то, что когда-то казалось крайне полезным, но, лишившись своих качеств, было вышвырнуто прочь. Случайная кукла, естественно, мало напоминавшая настоящую куклу, но все же явно представлявшая из себя предмет, не обладающий никакими утилитарными свойствами, взирала на меня из убогих отбросов технократического общества. В целом они настолько были лишены каких-либо признаков сентиментальности, что я задумался, многим ли родителям пришлось краснеть от стыда, когда, несмотря на все их многократные предупреждения и уговоры, последний досмотр выявлял в кармане детской туники старую игрушку или еще того хуже - сувенир на память.
Я вспомнил, что по этому поводу говорил мой рекреационный наставник много лет тому назад. "Мы отнюдь не считаем, что дети не должны иметь игрушек, Файятиль; просто мы не хотим, чтобы они привязывались к какой-то конкретной игрушке. Мы готовимся покинуть эту планету, которая была домом человечеству с момента его возникновения. Мы сможем взять с собой только то, что поможет нам продержаться до тех пор, пока мы не найдем место посадки. И поскольку мы не сможем вывезти все, что захотим, то вынуждены выбрать из всех полезных вещей лишь самые необходимые. Мы не будем брать с собой вещи просто потому, что они красивы, или потому, что они считаются нужными. Мы будем брать только то, без чего невозможно обойтись. Поэтому-то я и прихожу к тебе каждый месяц и проверяю твою комнату, чтобы убедиться, что в ящиках твоего письменного стола лежат только новые вещи, что ты не поддаешься дурному влиянию сентиментальности, которая может привести лишь к Хранительству. У тебя слишком симпатичные родители, и будет жаль, если они лишатся тебя".
И все же, хихикнул я про себя, они меня лишились. Старый Тоблетей оказался прав: первым шагом на пути к крушению были ящики моего стола, забитые до отказа разными памятными мелочами. Веточка, на которой сидела первая пойманная мною бабочка, сачок, которым я поймал ее, и, наконец, сама бабочка. Записка, брошенная мне известной двенадцатилетней особой. Замусоленная до дыр настоящая отпечатанная книга - не какое-нибудь факсимильное издание, а самая настоящая, хранящая поцелуи литер, вместо горячего дыхания электронов. Деревянная моделька звездолета "Надежда человечества", подаренная мне на лунном космодроме капитаном Кармой...
Ох уж эти битком набитые ящики! Как старались мои родители и наставники привить мне аккуратность и ненависть к собственности! И вот я на закате жизни стал владельцем такого количества художественных шедевров, о котором не могли мечтать ни властитель Священной Римской империи, ни Великий Хан.
Я снова захихикал и принялся разыскивать грузовых роботов. Они валялись тут и там среди брошенного хлама на космодроме. Загрузив корабли, они продолжали бесцельно бродить по окрестностям, пока их программа не иссякала. Нескольких из них я заново перепрограммировал и отправил расчищать поле.
Эту процедуру я собирался осуществить на всех двухстах космодромах Земли, для чего, в частности, и изучал робототехнику, Я хочу, чтобы Земля выглядела прекрасной в момент своей гибели. Боюсь, мне никогда бы не удалось стать Утвердителем: я ко многому неравнодушен.
Естественно же, я не мог продолжить свой путь, прежде чем хотя бы мельком не взгляну на Флоренцию.
Как и следовало ожидать, я опьянел от буйства ее красок, изысканности чугунного литья и величия скульптур. Флоренция лишилась флорентийцев, но ее великолепные галереи остались. Я шел по изумительному Понте Веккио - единственному знаменитому мосту, сохранившемуся после Второй мировой войны. Приблизившись к колокольне Джотто, я почувствовал, как меня охватывает отчаяние. Бегом я ринулся в церковь Святого Креста взглянуть на ее фрески, а потом в монастырь Святого Марка, чтобы посмотреть на Фра Анджелико. Что такое год? Что можно увидеть за двенадцать месяцев даже в одном городе? Можно окинуть взглядом, проносясь мимо, но по-настоящему рассмотреть?.. Я судорожно пытался решить - идти к микеланджеловскому "Давиду", которого уже однажды видел, или посмотреть Донателло, которого не видел никогда, - как вдруг снова сработал сигнал антропометра.
Причем не одного, а обоих.
Накануне вылета я включил еще один маленький антропометр, который использовался для розыска пропавших в болотах Венеры колонистов. Конструкция этого аппарата сильно отличалась от второго, найденного мною в Зале технических новинок. Поскольку они были изготовлены для использования в разных атмосферах и платы их отличались друг от друга, я решил, что, включив оба прибора, добьюсь максимально точных показаний. Я вывел их систему оповещения на передатчик своего флаера и, покидая Музей, был полностью убежден, что оба они сработают только в том случае, если зарегистрируют присутствие еще какого-либо человека, кроме меня.
В страшном смятении я полетел обратно к Музею. Оба прибора показывали одинаковые данные. Это свидетельствовало о том, что на планете каким-то образом материализовался человек. Затем, словно по мановению волшебной палочки, сигналы обоих приборов смолкли, и, сколько я ни вращал диски антропометров во всех направлениях, они не показывали ни малейшего признака присутствия человека в радиусе половины светового года.
Первоначальное смятение уступило место чувству неуверенности. Что-то здесь, на Земле, творилось странное. Возможно, все дело в моей слепой вере в приборы, конструкция которых неизвестна мне, но вряд ли антропометры вели бы себя так странно, если бы на то не было причин.
Мне доставляло странное удовольствие воспринимать эту планету как тонущий корабль, а себя как благородного капитана, намеренного разделить его судьбу. И вдруг корабль начинает вести себя как кит...
Я знаю, что сделаю. Я перенесу запасы пищи прямо в Зал технических новинок и буду спать непосредственно под антропометрами. Обычно сигнал тревоги длится около двух минут. Я успею вскочить и включить измерительные приборы, чтобы точно выяснить, откуда исходит импульс. А потом сяду в свой флаер и отправлюсь на разведку. Все очень просто.
Только мне это все не нравится.
17 мая 2190 года.
Честно говоря, мне стыдно за себя - веду себя как старик, испугавшийся привидений на кладбище. Единственное, чем я могу себя оправдать, так это частыми размышлениями о смерти, которые преследовали меня в последнее время. Размышления о грядущем исчезновении Земли и солнечной системы, своей собственной неминуемой гибели, о гибели миллионов живых существ бессчетного количества видов, о разрушении гордых древних городов, которые в течение многих веков населяло человечество... Так что ассоциации с привидениями и прочими сверхъестественными явлениями вполне понятны. Но меня все-таки преследовал страх.
Когда на следующее утро раздался сигнал тревоги, я снял показания приборов. Целью моего путешествия оказался горный район Аппалачей на востоке Северной Америки.
Как только я вышел из флаера и вступил в бледно-лазурный туман, клубившийся у входа в пещеру, лежавшую передо мной, я начал догадываться о происходящем, и меня охватил стыд. Сквозь неровные пласты редеющего тумана я различил несколько тел, лежащих на полу. Вероятно, в одном из них еще теплилась жизнь, и антропометр регистрировал наличие человеческого разума. Я обошел пещеру, и второго выхода из нее не обнаружил.
Я вернулся в Музей за необходимым оборудованием. Дезактивировав лазурный бериллитовый туман у входа, я осторожно вошел внутрь.
Внутреннее убранство пещеры свидетельствовало о том, что ее оборудовали как удобное укрытие, хотя теперь все было сломано и находилось в полном беспорядке. Кому-то из них удалось добыть активатор и необходимое количество необработанного бериллита, который именно вследствие отсутствия формы обладал такой же стабильностью структуры, как водород или кислород, - если сравнение с химическими веществами уместно для иллюстрации идеи отрицательного силового поля. Бериллит был активирован у входа в пещеру и превратился в своего рода завесу, а потом последовал взрыв. Но так как активатор продолжал работать, а вход в пещеру оказался достаточно узким, бериллитовая штора продолжала поглощать отрицательную энергию. Но образовавшиеся в ней "прорехи" время от времени пропускали импульсы от находившихся внутри людей, которые и воспринимал антропометр.
У входа лежали три тела: двое мужчин и довольно молодая женщина. Скульптуры, стоявшие вдоль стен, свидетельствовали о том, что эти люди принадлежали к одной из многочисленных религиозных групп Хранителей, возможно к культу "Небесного Пламени". Когда на последней неделе Исхода Утвердители нарушили Крохикское соглашение и заявили, что Утверждение Жизни требует эвакуации с планеты даже всех несогласных с этим помимо их воли, эти люди, вероятно, подались в горы. Оставшись незамеченными во время последнего розыска, они затаились, пока не отбыл корабль. Затем, заподозрив, как и я, что, по крайней мере, один разведывательный корабль еще вернется, они изучили свойства антропометра и установили, что единственным изолятором является бериллит. К несчастью, им не удалось выяснить о нем все необходимое.
В глубине пещеры судорожно дернулось одно из тел. Это была молодая женщина. Сначала я просто изумился тому, что она до сих пор жива. Все ее тело ниже пояса превратилось в кровавое месиво, видимо в результате взрыва. Она отползла в глубину пещеры, где хранилась пища и вода. Пока я в смятении размышлял - мчаться ли за лекарствами и плазмой в ближайший госпиталь или рискнуть сразу вывезти ее отсюда, она перевернулась на спину.
Под нею оказался годовалый ребенок, которого она прикрывала собой, опасаясь повторного взрыва бериллия. И более того, несмотря на чудовищные мучения, она кормила его.
Я склонился и осмотрел ребенка. Он был страшно грязен и измазан кровью матери, но во всех остальных отношениях совершенно невредим. Я взял мальчика на руки и кивнул, отвечая на немой вопрос, застывший в глазах матери.
- С ним будет все в порядке, - произнес я.
Она тоже попыталась мне кивнуть, но внезапная смерть не дала ей это сделать. Должен признаться, я осмотрел ее с некоторым замешательством: пульс не прощупывался, сердце остановилось.
Я отвез ребенка в Музей и соорудил для него что-то вроде манежа из пустых трубок телескопа. Затем снова вернулся к пещере с тремя роботами и похоронил людей. Готов согласиться, что в этом не было никакой необходимости, но я так поступил не только из соображений аккуратности. Какими бы фундаментальными ни были наши расхождения, мы исповедовали Хранительство. Отдавая последний долг эксцентричности "Небесного Пламени", я в каком-то смысле оставлял с носом Утвердителей вместе с их политикой.
После того как роботы закончили свое дело, я поставил по скульптуре в изголовье каждой могилы и произнес короткую молитву, убедившись в справедливости собственных слов, сказанных неделей раньше, - а именно, что в разгаре жизни мы встречаем смерть. Я даже произнес вполне серьезную проповедь на эту тему, но роботы проявили к моей речи еще меньше интереса, чем олени.
21 мая 2190 года.
Я раздражен. Я страшно раздражен, и вся беда в том, что мне не на ком сорвать свою злость.
С ребенком оказалась масса хлопот.
Я отвез его в крупнейший медицинский музей северного полушария и тщательно обследовал с помощью лучшей педиатрической аппаратуры. Кажется, здоровье у него отменное - так что нам обоим повезло. Что касается его потребностей в пище, то, если они и отличаются от моих, то все равно не представляют никакой сложности. Я получил целую ленту с записью того, в чем он нуждается, и после некоторой возни в Музее Современной Астронавтики обеспечил приготовление и ежедневную подачу необходимой ему пищи. К несчастью, он игнорирует мое устройство, в результате чего отнимает у меня довольно много времени.
Я догадываюсь, почему он не принимает пищу у обслуживающего робота, которого я включил для этого. Вероятно, это вызвано предрассудками его родителей: думаю, он никогда еще не встречался с механическим обслуживанием. Так что ест он только из моих рук.
Это уже само по себе достаточно обременительно, но я обнаружил еще, что его нельзя оставлять одного под присмотром робота-сиделки. Несмотря на то, что он умеет только ползать, делает он это с удивительной скоростью и то и дело исчезает в темных коридорах Музея. У меня тут же включается сигнал тревоги, и мне приходится прерывать свое обследование гигантского дворца Далай-ламы в Потале и нестись из Лхасы через весь земной шар обратно в Музей.
А после этого у нас еще уходят часы на его поиски. У нас - это у меня и всех находящихся в моем распоряжении роботов. Слава богу, что я еще могу полагаться на антропометр. Это восхитительное приспособление быстро указывает нам направление. Я возвращаю его в манеж и, если еще не наступило время кормежки, могу ненадолго вернуться на Тибетское плато.
В настоящее время я пытаюсь соорудить для него что-то вроде огромной клетки с автоматическим обогревом, туалетом и защитными устройствами против животных, насекомых и рептилий. И хотя это отнимает у меня очень много времени, я надеюсь, что оно будет потрачено не зря и даст свои результаты.
По-прежнему неразрешимой остается проблема с питанием. Единственный выход, предлагаемый литературой по этому вопросу, - это морить его голодом, если он отказывается принимать пищу в предлагаемом виде. Однако после краткого эксперимента, в котором ребенок проявил полную решимость умереть, я сдался и теперь вынужден каждый раз кормить его сам.
Вся беда в том, что я не знаю, кого винить. Став Хранителем еще в ранней юности, я не видел никакой необходимости в воспроизводстве себе подобных. Меня никогда не интересовали дети. Я мало что о них знаю и не испытываю к ним никакой привязанности.
Я всегда считал, что моя точка зрения прекрасно выражена в "Пире" Сократом: "Кто по прочтении Гомера, Гесиода и других великих поэтов согласится иметь обычных детей из плоти и крови? Кто не уподобится им в создании таких же чад, доставивших им вечную славу и память?.. Никогда в честь смертных не возводились такие храмы, какие высятся во славу их порождений".
К несчастью, нас на Земле осталось всего лишь двое - этот ребенок и я. Мы с ним оба обречены на гибель, и оба идем в одной упряжке. И все сокровища мира, которые еще неделю назад принадлежали мне одному, теперь, по крайней мере отчасти, принадлежат и ему. Жаль, что мы не можем с ним обсудить стоящие перед нами проблемы, - я бы занялся этим не только ради достижения взаимоприемлемого решения, но и просто из удовольствия. Я пришел к выводу, что начал вести этот дневник от охватившего меня бессознательного страха, когда обнаружил, что после отлета Утвердителей остался в полном одиночестве.
Я чувствую, как изголодался по беседе, по возражениям и контраргументам, с помощью которых можно оттачивать свою мысль. Но, несмотря на то, что этот ребенок, согласно литературе, может заговорить в любой момент, нас поглотит катастрофа задолго до того, как он научится полемизировать со мной. Это грустно, но неизбежно.
Какая ирония судьбы! Я снова лишен возможности заниматься изучением искусства, к которому так стремился. Я старый человек и мог бы быть свободен от обязанностей. Я положил всю свою жизнь на то, чтобы добиться этой привилегии. Все это чрезвычайно удручает меня.
А беседа! Могу себе представить собственный разговор с Утвердителем, окажись он здесь. Какая скука, какой биологический идиотизм! Какое воинствующее невежество в нежелании даже видеть красоту, созданную представителями его собственного вида на протяжении семидесяти тысяч лет! Максимум, что ему известно, если, допустим, он европеец, - это отрывочные сведения о его современниках. Что он может знать, например, о китайской живописи или наскальных рисунках? Будет ли он в состоянии понять, что в каждом течении были свои периоды примитивизма, за которыми следовала эпоха буйного расцвета, затем объединение художественных достижений и усиление формализма, что завершалось декадентством и вырождением, а за этим неизбежно следовали новые периоды примитивизма и расцвета? Сможет ли он осознать, что это повторялось снова и снова во всех основных культурах, так что даже такие выдающиеся гении, как Микеланджело, Шекспир или Бетховен, повторятся, может, в несколько ином виде, по завершении полного цикла? Что в различные периоды расцвета древнеегипетского искусства там были свои Микеланджело, Шекспиры и Бетховены?
Как Утвердитель может понять это, если у него нет даже самого общего представления об этих эпохах? Когда они покинули погибающую солнечную систему, нагрузив свои корабли исключительно полезными предметами? Когда они запретили своим отпрыскам сохранить детские сокровища, опасаясь, что те станут сентиментальными и не смогут приступить к колонизации Проциона XII без слез и сожалений и о погибшем мире, и об оставленном щенке?
И все же история играет потрясающие шутки с человеком! Им, бросившим свои музеи и сохранившим лишь бесстрастные микрофильмы, свидетельствующие о том, что им принадлежало, еще предстоит узнать, что человека нельзя лишать сентиментальности. Их мощные мрачные корабли, перенесшие их в чуждые миры, станут музеями прошлого, постепенно разрушающимися на инородной почве. Их жесткая функциональность станет источником нового вдохновения и алкоголических слез.
Боже-боже, что со мной творится? Как я разгорячился! А ведь я всего лишь хотел объяснить причину своего раздражения.
29 мая 2190 года.
Я принял несколько решений. Не знаю, удастся ли мне осуществить самое главное из них, но я попытаюсь. Больше всего теперь я нуждаюсь во времени, так что буду делать меньше записей в этом дневнике, если мне вообще таковые удастся делать. Постараюсь быть как можно более кратким.
Начну с самого незначительного: я решил назвать мальчика Леонардо. Не знаю, почему я решил дать ему имя в честь человека, который, с моей точки зрения, несмотря на все свои таланты или, скорее, благодаря им, стал самым выдающимся неудачником во всей истории искусства. Зато Леонардо был всесторонне развитым человеком, каковыми никогда не были Утвердители... и каковым, как я начинаю догадываться, не являюсь и я сам.
Кстати, мальчик уже откликается на свое имя. Он еще не может сам его произнести, но это просто поразительно, как он его различает. К тому же...
Но я продолжу.
Я решил попробовать улететь с Земли... вместе с Леонардо. Причины, заставившие меня прийти к этому, сложны и разнообразны, не уверен, что я даже до конца их все понимаю. Но одно я знаю точно: я несу ответственность за чужую жизнь и больше не могу закрывать на это глаза.
Это не просто запоздалое усвоение доктрины Утвердителей, но результат моих собственных размышлений. Поскольку я верую в реальность красоты, особенно красоты, созданной умом и руками человека, я не могу выбрать другого пути.
Я - старик, и за остаток жизни мне мало чего удастся достигнуть. Леонардо - ребенок, он полон потенциальных возможностей, он может стать кем угодно. Поэтом, превосходящим Шекспира. Ученым, превосходящим Ньютона и Эйнштейна. Злодеем страшнее Гитлера.
Но то, что в нем заложено, должно быть реализовано. Я надеюсь, что при моем воспитании вряд ли его склонности начнут развиваться в дурную сторону, но тут уж все зависит от того, насколько мне удастся это проделать.
В любом случае, даже если Леонардо окажется полнейшим ничтожеством сам по себе, он может нести в себе гены Будды, Еврипида, Фрейда. И это тоже должно быть реализовано...
У меня есть корабль. Он называется "Надежда". Это самый первый звездолет, достигший звезд почти сто лет тому назад, когда выяснилось, что через сто лет наше солнце взорвется. Именно этот корабль принес захватывающие известия о том, что другие звезды тоже окружены планетами, многие из которых пригодны для жизни людей.
Это было задолго до того, как капитан Карма посадил свой корабль на Землю и сообщил, что эмиграция возможна. Задолго до моего рождения, задолго до того, как человечество разделилось на Утвердителей и Хранителей, за много-много лет до того, как каждая группа превратилась в твердолобых фанатиков, а это случилось лет пять тому назад.
Корабль стоит в Музее Современной Астронавтики. Я знаю, что его поддерживали в хорошем состоянии. Мне также известно, что двадцать лет тому назад, еще до того, как Утвердители заявили, что из музеев нельзя ничего выносить, корабль оснастили последней моделью двигателя Лежо. Сделано это было на всякий случай, если он понадобится в День Исхода, так как его начальная скорость, обеспечивавшая достижение звезд в течение нескольких лет, удовлетворить никого не могла.
Единственное, в чем я сомневаюсь, - удастся ли мне, Файятилю, Хранителю из Хранителей, искусствоведу и художественному критику, научиться управлять им за оставшееся нам с Леонардо время.
Но, как заявлял мой любимый комический персонаж по поводу возможности отгрызть собственную голову: можно попробовать...
Я замыслил еще кое-что, еще более потрясающее, но об этом позже. В последнее время я замечаю, что все чаще непроизвольно смотрю на солнце. И очень внимательно. Очень.
11 ноября 2190 года.
Я смогу. С помощью двух роботов, которых я модифицирую для своих целей, я смогу это сделать. Мы смогли бы отправиться с Леонардо прямо сейчас. Но мне надо завершить осуществление еще одного моего намерения.
А оно таково: я собираюсь использовать все свободное пространство корабля. В свое время он конструировался с другими двигателями и был рассчитан на очень большой экипаж, так вот все освободившееся место я заполню творениями человечества, сокровищами эпохи его детства и юности, и соберу их столько, сколько смогу.
Уже в течение нескольких недель я собираю экспонаты по всему миру. Изумительную керамику, захватывающие дух фризы, величественные памятники, а бесчисленным количеством картин заполнены уже все коридоры Музея. Брейгель громоздится на Босхе, Босх на Дюрере. Я собираюсь взять всего понемножку на ту звезду, к которой я направлю свой корабль, чтобы можно было в полной мере представить себе, как это все когда-то выглядело. Я собираюсь присовокупить к этому голограммы рукописей "Гордости и предубеждения" Джейн Остин, "Мертвых душ" Гоголя и "Гекльберри Финна" Марка Твена, партитуры девятой симфонии Бетховена, а также диккенсовских писем и речей Линкольна. Я бы хотел и многое другое взять, но невозможно объять необъятное. Я должен удовлетвориться хотя бы этим.
Поэтому я ничего не беру из фресок потолка Сикстинской капеллы. Вместо этого я вырезал два фрагмента из "Страшного Суда". Мои любимые: душа, внезапно осознающая, что она осуждена, и содранная кожа, на которой Микеланджело изобразил самого себя.
Беда только в том, что эта фреска очень тяжелая! Вес, вес, вес - это единственное, о чем я теперь думаю. Даже Леонардо, который ходит за мной по пятам, повторяет: "Вес, вес, вес!" Это слово удается ему лучше всего.
Что же мне выбрать из Пикассо? Конечно же, живопись, но я обязательно должен взять "Гернику". А это снова дополнительный вес.
Я отобрал несколько изумительных образчиков русской бронзы и чаш эпохи Мин. Взял деревянную лопаточку из Восточной Новой Гвинеи - она покрыта маслом и изысканной резьбой (использовалась при жевании бетеля). У меня есть прекрасная алебастровая фигура коровы из Древнего Шумера. И потрясающий серебряный Будда из Северной Индии. Я собрал несколько африканских медных фигурок - настолько изящных, что они могут посрамить и Египет и Грецию. В Бенине я отыскал резной сосуд из слоновой кости, на котором изображен Христос на кресте, и "Венеру" из Виллендорфа.
У меня есть миниатюры Гольбейна, сатирические гравюры Хогарта, ксилографии Хиросиге и Такамару - на чем же мне остановиться? И как выбирать?
У меня есть страницы из Библии Гутенберга, примитивность печати которой создает ощущение рукописи; у меня есть печать Сулеймана Великого - каллиграфическая эмблема, стоявшая на всех его царских эдиктах; у меня есть свитки иудейских Законов, изысканность письма которых затмевает даже сияние бриллиантов, которыми инкрустированы стержни, поддерживающие их.
У меня есть коптские ткани VI века и валенсианские кружева XVI века. У меня есть величественная краснофигурная ваза из морской колонии Афин, и деревянная ростра с фрегата из Новой Англии. У меня есть "Обнаженная" Рубенса и "Одалиска" Матисса.
Я беру китайский учебник по архитектуре, который, на мой взгляд, никогда не был оценен по достоинству, и макет дома Ле Корбюзье. Я бы хотел взять одно здание целиком - а именно Тадж-Махал, но приходится удовлетвориться жемчужиной, подаренной Великим Моголом той, ради которой он воздвиг несказанную по красоте усыпальницу. Эта жемчужина красноватого оттенка около трех с половиной дюймов в длину имеет форму груши. Потом ею каким-то образом завладел китайский император, оправивший ее золотыми листьями, усеянными жадеитами и изумрудами. В конце XIX века она была продана где-то на Ближнем Востоке за смехотворную сумму и, в конце концов, оказалась в Лувре.
И орудия: каменный топорик - первое изделие, изготовленное человеческим существом.
Все это я сложил неподалеку от корабля, но пока еще ничего не рассортировал. Потому что тут я вспомнил, что ничего не взял из мебели, декоративного оружия, гравировок по стеклу...
Надо торопиться, торопиться и торопиться!
Ноябрь 2190 года.
Покончив со сборами, я взглянул вверх. На солнце появились странные зеленые пятнышки, а по всей его окружности расходились оранжевые протуберанцы. Похоже, конец наступит еще быстрее, чем ожидалось. Именно эти симптомы гибели предсказывали астрономы.
Стало быть, мои сборы подходили к концу, и отбор нужно было закончить меньше чем за день. Тут внезапно выяснилось, что мне еще раз придется вернуться в Сикстинскую капеллу и все-таки заняться потолком, так как весь мой Микеланджело оказался слишком тяжелым. На этот раз я вырезал сравнительно небольшую деталь - палец Творца, вдыхающего жизнь в Адама. Еще я решил прихватить "Джоконду" да Винчи, хотя Беатриса д'Эсте мне больше нравится: улыбка Моны Лизы открыта всему миру.
Из всех эстампов я выбрал лишь один - Тулуз-Лотрека. Бросил "Гернику"; вместо нее Пикассо представлен несколькими картинами из "голубого" периода и одной потрясающей керамической тарелкой. Я выбросил "Страшный Суд" Гарольда Париса из-за его непомерных размеров, оставив лишь "Бухенвальд No 2" и "Куда мы идем?" И почему-то в спешке я прихватил довольно много иранских кувшинов XVI-ХVII веков. Пусть будущие историки и психологи объяснят, чем был продиктован выбор: сейчас уже ничего изменить нельзя.
Мы летим к Альфе Центавра, на которой окажемся через пять месяцев. Интересно, как она нас примет со всеми нашими сокровищами? Я чувствую себя неизъяснимо счастливым. Не думаю, что это вызвано тем, что мне, человеку малоодаренному и не преуспевшему в области искусств, уготовано столь почетное место в истории - своеобразного Ноя в эстетике.
Нет, все дело в том, что я организовал свидание прошлого с будущим, и у них будет возможность, наконец, договориться. Только что Леонардо кинул мячик в экран наблюдения, и, проследив за ним взглядом, я увидел, как взорвалось наше старое солнышко. И глядя на то, как оно апоплексически раздувается, я заметил: "И к собственному изумлению я нахожу, что в разгар смерти, я, наконец - наконец - воистину живу!"
Уильям Тенн. Хранитель


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация